FELV(ルクレツィア･ボルジア)の詳細解説

И свои, и чужие узнавали Мюрата за версту. По обычной для 1-й Физики склонности к китчу, он любил обряжаться в похожий на новогоднюю елку, им самим придуманный, мундир и украшать свою шляпу неимоверных размеров плюмажем, чем одновременно вызывал умиление и улыбку. Коленкур вспоминал: “Его злополучная страсть к пышным костюмам приводила к тому, что этот храбрейший из королей, этот король храбрецов имел вид короля с бульварных подмостков. Император находил его смешным, говорил ему это и повторял это во всеуслышание, но не сердился на эту причуду, которая нравилась солдатам…”

“Борджиа” — женщина-праздник. Обычно ленивая, неряшливая, киснущая от умных разговоров (3-я Логика), она вся преображается, когда приходит время оставив дела, предаться неге, беспечности и веселью. Здесь “Борджиа” в своей тарелке, и нет никого лучше, кто бы украсил праздничный стол своими развитыми, аппетитными формами, искрящимся оживленным взглядом, милыми шутками, обаятельной улыбкой, кто бы так будил плотские желания ощущением вседозволенности и возбуждал чувства мужчины, уснувшие под хлороформом повседневной суеты.

Однако император несколько заблуждался относительно умственных способностей Мюрата, он был не так глуп, как могло показаться со стороны, особенно Наполеоновской. Например, Мюрат, пусть и с подачи начальника своего штаба, предвидел гибельные последствия похода на Россию, но просто не смел являться с мрачными пророчествами пред очи грозного сюзерена и шурина.

Будучи, казалось, абсолютно лояльным Наполеону, Мюрат после женитьбы на сестре императора и восшествия на неаполитанский трон стал вести себя как-то двусмысленно, начал, вопреки своей 4-й Воле, странно колебаться. Обьяснить себе эту метаморфозу императору, знавшему Каролину Бонапарт с детства, не составляло труда. Он говорил: “ У королевы в мизинце больше энергии, чем во всем короле…У него доброе сердце; в глубине души он любит меня больше, чем своих лаццарони. Когда он меня видит, он мой, но вдали от меня он, как все бесхарактерные люди поддаетсятому, кто ему льстит и подлаживается к нему…Его жена честолюбива и вбила ему в голову тысячу безумных затей: он хочет владеть всей Италией”. Таким образом, Мюрат оказался между мощными волями шурина и жены, как между молотом и наковальней, и полностью подчинялся тому, кто находился вблизи.

После третьего замужества Лукреция, “удалившись от беспутных оргий папского дворца в Риме, ведет в Ферраре более скромный образ жизни, окруженная блестящим двором художников, ученых и поэтов. В числе последних был Ариосто, который посвятил ей октаву в своем “Неистовом Орландо”, где воспевает ее красоту и высокие душевные качества. Очевидно, впечатлительная, мягкая, слабая Лукреция вполне зависела от окружающей обстановки и в характере ее было больше пассивного равнодушия к злу и добру, чем активной преступной воли.”

“Борджиа” не только идеальная проститутка, но, в своей мужской ипостаси, и — идеальный солдат. Такая параллель на первый взгляд покажется странной, однако на самом деле ничего странного в ней нет. Присущее “Борджиа” сочетание Толстокожести с покладистостью (1-я Физика с 4-й Волей) такое же непременное условие удачной военной службы, как и успеха при служении Афродите. Трудно найти лучшего кандидата на амплуа идеального солдата, чем “Борджиа”: бесстрашный, равнодушный к крови и страданиям (1-я Физика), не склонный к обсуждению приказов (3-я Логика), а тем более к их осуждению (4-я Воля) — он в солдатчине вполне на месте.

Среди известных политиков к “Борджиа” с большой долей вероятности можно отнести польского короля Сигизмунда II Августа и американского президента Уоррена Хардинга. Правление Сигизмунда поляки относят к одному из самых блестящих периодов своей истории, правление Хардинга американцы считают национальным позором, но, по мнению историков, у первого в том нет личной заслуги, а у второго — личной вины. Оба они были игрушками в руках своего окружения, и их политическое лицо грубо, но точно обрисовано отцом Хардинга, как-то сказавшего сыну:” Уоррен, если бы ты был девицей, ты вечно ходил бы на сносях. Ты просто не умеешь сказать “нет””. Вспомнив судьбу Лукреции Борджиа, такую аттестацию нельзя не признать в высшей степени прозорливой.

Однако красота “Дюма” почти всегда отдает некоторой вульгарностью. Достаточно взглянуть на его женскую версию — Мерилин Монро и мужскую — Элвиса Пресли, чтобы в этом убедиться. А дело здесь в том, что у “Дюма” чувственность 1-й Физики не облагораживается покойной верой в себя, как это происходит в при сочетании со 2-й Волей (“Чехов”, “Гете”) и не смягчается детскостью, как при сочетании с 4-й Волей (“Эпикур”, “Борджиа”). У “Дюма” 3-я Воля уродует и вульгаризирует облик, гипертрофируя, с одной стороны, и без того накаченную 1-ю Физику, а, с другой стороны, посылая вовне, на поверхность из глубин изломанной души импульсы страха и постоянного недовольства, придает лицу его выражение, которое никак не назовешь милым. Фраза биографа Нерона — “лицо скорее красивое, чем приятное,” вполне может быть приложена к данному типу в целом.